Демократия по-русски
10.05.2007, 17:24:11
Начну с интересной мысли, США считающая себя образцовой демократией, на самом деле гораздо менее демократична, чем Россия.
Да и вообще, демократия - ничто иное, как власть народа, который сам выбирает форму правления, но никак не правительство другой страны, указывающее, как надо жить.
А что получается на самом деле? Вы действительно думаете, что иракцы хотят демократию? Из-за свержения режима Хуссейна в стране начался хаос, хаос демократии, когда никто не может ничем руководить и руководство США, не до конца продумавшее военную операцию в этой стране, теперь не может найти выход из сложившейся ситуации. Неся демократию, не стоит забывать о самих жителях той или иной страны, а хотят ли они этого? И в чем тогда отличие демократии от агрессивной политики или тоталитаризма, когда идет забота только о своих гражданах, развязывание войны и лишений для другого народа, под видом создания мирной обстановки во всем мире.
Да, пожалуй, мы отвлеклись. Суть в другом, как только Россия начинает укреплять центральную линию власти, западные политики и сми начинают сразу же говорить об отклонении от развития демократии, смешно, не правда ли?
Россию упрекали в военных действиях в Чечне, а что оставалось делать? Не буду рассуждать насчет этой войны, лишь приведу пример: за похищение двух солдат своей армии Израиль ввел войска на территорию суверенной страны, практически полностью разрушив инфраструктуру Ливана…
Россию упрекают в повышении цен на газ, а что, Вы хотите, чтобы РФ продавала свои природные ресурсы по невыгодным для себя ценам, так что ли? Неужели непонятно, что это глупо? Зачем России спонсировать другие страны, когда проблем в самой стране еще очень много, сказывается бездарное управление страной в 90-ых.
К чему я все это, да просто живите для себя и не учите строить демократию других, совсем забыв про принципы демократии и развитие оной в своей собственной стране.
Loading ...
8 Январь 2008 в 20:26
“На планете останутся те народы,
которые своим здоровым нравственным
чутьем отвергают демократическое мироустройство”.
Демократия - общество смерти,
и если мы не откажемся
от этого мировоззрения в ближайшие полвека,
то исчезнем с лица земли еще быстрее
европейцев и американцев
(у них материальный запас прочности больше).
“Мой плод - часть моего тела!
Что хочу, то с ним и сделаю, на моей стороне закон”,-
так рассуждает современная женщина,
у которой вытравливаются “законной” демократией
все последние духовные и моральные принципы семьи.
Для демократического человека, homo liberalis, нет никакого смысла оставлять потом-ство. Ну, разве что одного ребенка - потешить еще не совсем угасший родительский инстинкт. А вообще, с рыночной точки зрения, дети просто невыгодны. Дети - это сплошное разорение и никаких прибытков. Это кандалы для “всесторонне развитой личности”, которая жаждет развлечений. Это безумные расходы и полная утрата досу-га. Это прямое снижение уровня жизни. По законам свободного рынка воспроизводство человека оказывается нерентабельным.
Речь сегодня идет не о янки, а о нас, русских. Соблазнившись благами западной демокра-тии, мы устремились в погоню за миражами. Мы взялись подражать умирающим народам, мы вы-брали за идеал общество смерти. Почему? Об этом сказано будет ниже.
Речь идет о том строе, о том типе общества который к большому сожалению, коварно ут-верждается сейчас в нашей стране и который с чьей-то легкой руки был наименован “демократи-ческим”. Это имя укоренилось в народе крепче любого другого; все остальные подходящие терми-ны - либерализм, рыночное общество, свободное общество - менее понятны.
Русские люди вот уже десять лет привыкли называть именно этот строй демократией. Так же, например, мы привыкли называть гитлеровский строй фашизмом, хотя сами немцы в ту пору фашистами считали австрийцев и итальянцев, а себя именовали национал-социалистами. Но рус-скому человеку гораздо понятнее, когда германский национал-социализм называют “фашизмом” (хотя не мешало бы дать правильные определения этим понятиям), а современное либеральное общество - демократией. Кто идет против демократии “законно” объявляются шовинистами фа-шистами, нацистами, а затем начинается “воспитание” через СМИ, а затем через УК РФ. То есть демократические принципы наглядно вынуждают отказаться от своих исторических и духовных основ. Яркий пример тому несчастная сегодняшняя Украина (весьма понятно, откуда растут эти щупальца “демократических принципов”, посягнувшие на неотъемлемую часть Руси).
Демократию называют “западным обществом”. Что верно, то верно: западные страны - ко-лыбель такой демократии. Нашу страну ввергли на путь демократии в 1991 году. И в том же году началось вымирание русского народа. Если в восьмидесятые годы число русских, худо-бедно, но ежегодно увеличивалось на 800 - 1 400 тысяч, то в девяностые картина сменилась на прямо про-тивоположную. Нас каждый год становится на миллион меньше. То же самое произошло во всех, за редким исключением, странах бывшего социалистического лагеря. Восточноевропейские наро-ды, еще недавно имевшие устойчивый прирост населения, в мгновение ока превратились в выми-рающие нации (?).
Самое примитивное объяснение, которое дается этому провалу не только демографами, но и обывателями экономический кризис. “На нынешнюю зарплату детей не прокормишь”. И идео-логи демократических реформ начинают поспешно успокаивать нас: ничего, ничего, вот преодоле-ем переходный период, построим устойчивый рынок, и угрозу вымирания предотвратим.
Нам говорят, что в недалеком и светлом демократическом будущем зарплаты будут как американские - свежо предание, да верится с трудом. А вот насчет преодоления кризиса (кризиса не для экономики, а для большинства населения)… Вот уже два года, как экономика страны мед-ленно, но неуклонно идет в гору. А где же улучшение рождаемости? Никаких подвижек к лучшему! По предварительным данным в 2007 году смертность в России превысила рождаемость примерно в три c половиной раза.
Теперь посмотрим на “образцовые страны” (на которые нам указывают пальцем, как “пример”, уровня которых мы, по задумкам “реформаторов”, должны в отдаленно-розовом будущем достичь. Уж там-то материальное благополучие на высшем уровне (и все)! А как же с рождаемостью? Полный провал. Самые богатые страны Европы - Германия и Швеция - уже в семидесятые годы столкнулись с проблемой вырождения. И если у немцев отрицательный прирост пытались как-то списать на “эхо войны”, на малочисленность поколения родителей, поя-вившихся на свет в сороковые годы, то у нейтральных шведов вовсе не было никаких объяснений демографического бедствия. В стране, сочетающей витринное изобилие капитализма с бесплат-ными благами социализма, матери отказывались рожать детей!
Но, как выяснилось, Германия и Швеция были только авангардом демократического обще-ства (если можно говорить об “авангарде” при движении вниз). К началу восьмидесятых годов поч-ти все страны западного мира опустились ниже критической черты простого воспроизводства. По-коление детей в каждой из них стало малочисленнее поколения родителей. А к началу девяностых годов ряды вымирающих наций пополнили Япония и Южная Корея.
Кстати, в Северной Корее, население которой, по уверениям “самой правдивой” демократической прессы, умирает от голода, рождаемость превышает смертность. Северная часть корейской нации пока не вырождается. Парадокс, ведь уровень жизни в северной Корее безусловно ниже, чем в южной части страны, идущей по пути “демократии и прогресса”.
Правда, по некоторым статистическим данным, демографическое положение в “передовых странах” выглядит не совсем плохо. Например, несмотря на отрицательное сальдо, численность населения в той же Германии с 1970 года не сократилась. Однако если приглядеться к цифрам, появляется двойной повод для тревоги. Так, в 1997 году количество жителей Германии увеличи-лось на 137 тысяч, но при этом численность немцев сократилась на 268 тысяч, а число приезжих увеличилось на 405 тысяч. Пришлые народы (преимущественно турки и курды) уже составляют почти 10 процентов населения Германии. Если так пойдет и дальше, не придется ли вскоре менять название страны?
Мы все стали свидетелями мирового парадокса - самые благополучные и процветающие страны планеты ступили за грань национального вырождения. Как объяснить это противоречие?
Демографы умудряются давать сразу несколько объяснений материалистического характера, при-чем одно противоречит другому. Например, считается, что с ростом образовательного уровня ро-ждаемость должна обязательно снижаться: у образованных людей появляется много увлекатель-ных занятий, и им жалко тратить драгоценный досуг на пеленки и школьные тетрадки. Трудно по-верить, однако, что образовательный уровень портовых рабочих Ливерпуля или дворников Пари-жа сейчас выше, чем у прежних русских дворян, славившихся своими большими семьями. Наш знаменитый земляк, граф Толстой, имел 13 отпрысков. Ему что, нечем было досуг занять в пере-рывах между написанием глав “Войны и мира”?
Предполагают, что драматическое снижение рождаемости происходит в результате урба-низации. Даже экономическое объяснение этому придумали. Социолог Бестужев-Лада утверждает, что в деревенской семье ребенок не был в тягость, он с ранних лет включался в трудовой процесс, и семья, заводя новых детей, стремилась увеличить число рабочих рук в хозяйстве. А в городе ребенок - лишний рот, и не больше.
Этот довод нагляден (воображению сразу рисуется семилетний подпасок, помогающий своим родителям на семейном трудовом фронте), но абсолютно нелогичен. Во-первых, лет до че-тырнадцати детский труд на селе не окупается, работник из ребенка еще слабенький, а кушать ему надо не меньше, чем взрослому. Во-вторых, частая рождаемость регулярно исключает из тру-дового процесса женщину. Сколько ни вспоминай, как крестьянки рожали прямо в поле, а все рав-но полноценной работницы из беременной женщины не получится. Вот и представьте традицион-ную русскую семью начала ХХ века: работающий отец, помогающие ему два подростка 12-16 лет, жена на сносях, двое детишек в возрасте 7-11 лет и трое-четверо совсем сопливых малышей, тре-бующих присмотра (на что, скорее всего, и будут потрачены силы двух детей среднего возраста и матери). Итак, если сложить все, получится едва ли три полноценных работника на десятерых едоков. Где же тут экономическая целесообразность? Наверное, двух-трех детей прокормить было бы куда легче!
И хотя в России, действительно, массовое переселение в города совпало с падением рож-даемости, урбанизацией демографический кризис объяснить невозможно. В Латинской Америке массовое переселение в города произошло в то же самое время, в 50-70 годы, но рождаемость там не снизилась. Вот уже тридцать лет, как доля горожан в Бразилии, Перу, Венесуэле превыша-ет 60-70%, а семьи остаются большими и на селе, и в городе. По темпам роста населения латино-американский регион числится среди мировых лидеров, не уступая “мировой деревне” - Африке или Индии.
Да и в России после 1991 года уровень урбанизации не изменился (горожан как было, так и осталось примерно три четверти), зато рождаемость за несколько лет реформ сократилась бук-вально вдвое.
Наконец, последнее ходовое объяснение демографического провала выражается в попыт-ке признать за аксиому возникший экономический парадокс: чем богаче страна, тем ниже в ней уровень рождаемости. Что-то типа: “нищие рожают от безысходности”. Логики здесь нет никакой, да и в жизни эта закономерность действует не всегда. Нефтеносные арабские страны (Кувейт, Саудовская Аравия, Эмираты) еще в шестидесятые годы достигли европейского уровня богатства, но малодетными их граждане не стали. В российской истории предложенная закономерность (бо-гатые меньше рожают) тоже не всегда подтверждалась. Когда в конце девятнадцатого века рус-ские люди пришли в Среднюю Азию, рождаемость в русских семьях была в полтора раза выше, чем в узбекских и туркменских (6,5 ребенка у русской матери против 4,3 ребенка у жительницы среднеазиатского кишлака, данные переписи 1897 года). Очевидно, что уровень жизни у русских тогда был выше. В советское время уровень жизни в центральной России и на окраинах сравнялся (а на Кавказе даже стал выше среднего), но русская рождаемость стала отставать от азиатской и кавказской. И сегодня двойное падение рождаемости в нашей стране отнюдь не связано с ростом уровня жизни.
Мы за годы реформ стали в среднем беднее, но стали жить “по-западному”, “по-демократически”. И детей в семьях сразу же стало меньше. И у “новых русских”, живущих в рос-кошных коттеджах, и у “новых русских нищих”, отброшенных за черту бедности, идеалом стала однодетная семья. Так же, как в Стокгольме или Токио. И богатый Запад, и богатая Япония, и бед-ная Россия, переняв этот образ жизни, начали вымирать. А богатый Кувейт, средняя Бразилия, бедная северная Корея и нищая Индия,- все страны, где народное большинство западные демо-кратические ценности не воспринимает,- живут, не зная демографических провалов. И в конце концов на планете останутся те народы, которые своим здоровым нравственным чутьем отвергают демократическое мироустройство.
Где же та грань, за которой начинается вырождение? Как срабатывает механизм вымира-ния, обрекающий на исчезновение уже в XXI веке многие славные сейчас народы? Эта тайна ко-ренится не в способах правления (монархия, диктатура, партийный централизм, парламентская республика) и не в отношениях собственности (частная, общинная, государственная). Эта тайна касается, прежде всего, господствующего в обществе мировоззрения.
Обратимся к примеру Европы. На этом материке до конца девяностых годов существовала всего одна страна с нормальной рождаемостью (в среднем три ребенка на семью) - Ирландия. Чем она отличалась от своих соседок? Образованностью ирландцы прочим европейцам не усту-пают. Доля сельского населения на “зеленом острове” выше, чем в Бельгии или Дании, но ниже, чем в Норвегии или Венгрии. Уровень жизни ниже, чем в Англии или Германии, но выше порту-гальского или польского. И только рождаемость в полтора-два раза выше, чем в любой другой ев-ропейской стране. В чем же особенность ирландского образа жизни?
Современный человек испытал бы, наверное, величайшее удивление, узнав, что вплоть до 1997 года в Ирландии были запрещены разводы. Женился - так на всю жизнь, никаких “вторых по-пыток”! Оговорюсь сразу: на высокую рождаемость это никак не влияет. В современном мире раз-воды и повторные браки стали чуть ли не главной причиной появления вторых детей. Введи в Америке или России ирландское противоразводное законодательство - вымирание только уско-рится. Уникальность положения в другом: ирландцы добровольно, на общенациональных рефе-рендумах неоднократно подтверждали свое “семейное крепостное право”.
С точки зрения “демократии”, ирландцы пренебрегали фундаментальнейшим правом чело-века - правом распоряжаться своей судьбой после брака, пренебрегали личной свободой. Причем делали это не под давлением драконовских государственных мер, а совершенно свободно! Более того, вся демократическая пресса, все средства массовой информации (а львиная доля журнали-стов во всех странах, не исключая Ирландии, настроена демократически) накануне этих референ-думов проводили настоящий натиск на сознание народа. Агитация за право на развод по своей оголтелости была вполне сопоставима с президентской избирательной кампанией Ельцина летом 1996 года.
Казалось бы: какие аргументы были у гражданина Ирландии против этого права? Хочешь жить совместно - живи, никто расторгать брак не заставляет. Зато знаешь: если уж приспичит по-кинуть супруга (супругу) - сделаешь это свободно, без всяких препятствий. Такое право карман не тянет. И если сам не хочешь им воспользоваться,- дай возможность другому. Однако, несмотря на внешне логичные аргументы поборников “прав человека”, большинство ирландцев дружно шло голосовать “против”. Никаких разводов!
Аргументам свободы и прав человека ирландцы противопоставили христианские мораль-ные нормы: “То, что Бог соединил, человек да не разлучает”. И в этом была высшая мудрость. Во-первых, счастье одного человека (свобода от опостылевшего брака) всегда покупается несчастьем другого (прежде всего, несчастьем покинутых детей). Во-вторых, при разводе человек обретает лишь видимость, иллюзию счастья, зато несчастье в обмен на эту видимость возникает отнюдь не иллюзорное, а самое реальное, ощутимое с первых дней развода. Поэтому ирландцы с негодова-нием отвергали закон человеческий, попирающий нормы Закона Божьего. Ирландское общество до определенного рубежа было не демократическим, а христианским. В других же европейских странах, несмотря на показную набожность, христианские ценности уступили место демократиче-ским.
В советские времена мы привыкли все страны, находящиеся “за кордоном”, огульно назы-вать капиталистическими. Весь мир в нашем воображении делился на “капиталистический” и “со-циалистический”, как будто нет на планете иных красок и оттенков бытия. Это двухцветное зрение помешало нам увидеть грандиозную общественную революцию, произошедшую во второй поло-вине двадцатого века в западной Европе и северной Америке.
Впрочем, нет, кое-что советская пресса краешком глаза заметила и в отдельных, более свободных молодежных изданиях, стыдливо описала. Речь идет о так называемой “сексуальной революции”, которую провозглашали в семидесятые годы представители западного “культурного авангарда”. Советские идеологи усматривали в этом явлении “разложение капитализма”, а от-дельные левацки настроенные западные интеллектуалы даже рассчитывали, что это “сокрушение моральных основ” в умах европейской молодежи станет прологом социалистической революции (вроде парижских событий 1968 года). Конечно, их надежды не имели под собой никакой реальной почвы, но “сексуальная революция” действительно стала не прологом, а составляющей частью грандиозного мировоззренческого переворота в недрах западного общества.
Исторически культура Запада выросла из христианства. И хотя весь путь западного обще-ства представляет собой постепенное отступление от Христовых заповедей, традиционная рели-гиозная закваска в европейских народах оставалась очень сильной. Наиболее мощной и последо-вательной мировоззренческой альтернативой христианству оказались не коммунизм и не фашизм, а именно демократия, идеология “прав человека”. Мир, в центре которого находится Нагорная про-поведь Спасителя, столкнулся с миром, в центр которого водружены низменные желания отдель-ной человеческой личности. Капитализм (то есть власть денег) является лишь экономическим во-площением демократии, измеряя силу человеческих желаний в пфеннигах или центах. Рынок (то есть обмен товаров и денег) существует во всех странах, даже в социалистических. Но не во всех странах люди позволяют деньгам править над собой, не все люди (даже не все предприни-матели) признают деньги главной ценностью. Большинство русских дореволюционных пред-принимателей не жило по законам капитализма. Большинство современных арабских предприни-мателей, пожалуй, тоже.
Еще в первой половине двадцатого века западноевропейское общество не было однознач-но демократическим (капиталистическим). Как мы уже говорили, многие важнейшие поступки евро-пейцев определялись не желанием любой ценой получить прибыль, а христианской традицией. Так, существеннейшей стороной традиционной морали было осуждение абортов. Аборт христиан-ством однозначно воспринимается как детоубийство, это самый страшный смертный грех, который почти невозможно отмолить. В христианское сознание просто не укладывается легальное сущест-вование абортариев, как в современное сознание не укладывается продажа сумочек из кожи узни-ков концлагерей. И действительно, в первой половине двадцатого века во всех без исключения западных странах аборты официально считались уголовным преступлением.
Первая брешь в христианском законодательстве, защищавшем жизнь нерожденных детей, была пробита на североамериканском континенте. В 1970 году три штата - Аляска, Гавайи и Нью-Йорк - приняли местные законы, разрешающие аборты. За ними последовали штат Вашингтон и столичный округ Колумбия. А уже в январе 1973 года Верховный суд США потребовал снять огра-ничения по абортам во всех остальных штатах.
Примерно в то же время были легализованы аборты в ряде штатов Австралии и в Канаде. В 1974 году запрет абортов был отменен в ФРГ и Дании, в 1975 году - в Австрии. Не везде этот принципиальный мировоззренческий перелом происходил гладко. Во Франции, например, в 1975 году удалось принять только временный закон о разрешении абортов в впервые 10 недель бере-менности. Лишь через четыре года парламент, после бурных дебатов, утвердил его в качестве по-стоянного. В Италии антихристианский закон пытались протащить через парламент четырежды, и когда система голосования оказалась бессильной противостоять христианской традиции, подклю-чили юристов, утвердивших право человека на убийство собственных детей через Конституцион-ный суд страны. Но так или иначе, в семидесятые годы легализация абортов триумфальным ше-ствием прошла почти по всем странам западной цивилизации, не затронув лишь Нидерланды, уже упомянутую Ирландию и Люксембург. Совершенно неслучайно именно в эти годы западный мир переступил критическую черту простого воспроизводства населения. Европейские нации начали вымирать.
Было бы наивно полагать, что рождаемость в европейских странах упала из-за того, что там разрешили делать аборты. В семидесятые годы европейцы были достаточно хорошо осве-домлены о противозачаточных средствах и не испытывали в них недостатка. Кроме того, накануне “великого перелома христианской Европы” там уже существовала разветвленная сеть частных клиник, оказывавших нелегальные и полулегальные услуги по прерыванию беременности. Дело в другом - в грандиозном сдвиге сознания людей. Официальное согласие общества с абортами, с правом прерывать человеческую жизнь ради собственного удовольствия означает крах христиан-ского мировоззрения. То, что раньше делалось частью людей тайком, с осознанием собственной греховности, теперь стало восприниматься как безобидная операция вроде удаления бородавки.
Это, безусловно, не значит, что христианство на Западе умерло. Христианская часть общества продолжает сопротивляться, и вопрос об абортах периодически вызывает жаркие споры. Отноше-ние к абортам стало даже одним из водоразделов между Бушем и Гором на последних президент-ских выборах в США. Но перелом произошел. Большинство людей презрело христианскую мораль в этом отношении. “Мой плод - часть моего тела! Что хочу, то с ним и сделаю”,- так рассуждает современная демократическая женщина.
Торжество демократии в целом можно рассматривать как торжество эгоцентризма. Эгоцен-тризма дикого, попирающего вековые культурные табу и устои. Вы хотите бросить мужа (жену и детей) - пожалуйста! Желаете создать семью не с женщиной, а с мужчиной - ваша воля! Изволите сменить пол - попробуйте, если позволит медицина! Стираются все грани. Перешагиваются все барьеры. Здесь главное “право человека” - на получение удовольствий. В этом демократия нахо-дит в себе “главный смысл жизни”. Если человек желает получать удовольствия путем самых раз-нузданных извращений и излишеств - это тоже объявлено его главным демократическим правом. Выжить любым способом. Живи для себя! Попробуй все! Один раз живем! - вот расхожие слоганы демократического сознания. Это “один раз живем” намертво перечеркивает христианскую муд-рость о Вечной Жизни. Выдав нетленную фразу “После нас хоть потоп!”, царственный нехристь Людовик подготовил первую в мире демократическую революцию.
В отрицании вечной жизни таится смертельная болезнь демократического общества. Жизнь отдельных людей для себя означает смерть народов, как жизнь отдельных человеческих клеток “для себя” означает смерть целого организма. Жизнь отдельных клеток “для себя” - это рак. Онкологические заболевания начинаются тогда, когда критическое число клеток организма отка-зывается от своих физиологических функций и начинает делиться на манер простых одноклеточ-ных. В современном обществе человек забывает свою общественную функцию, забывает о своем долге перед семьей, народом, Родиной, и превращается в человеческое “одноклеточное”. Демо-кратия - рак целого общества.
Для демократического человека, homo liberalis, нет никакого смысла оставлять потомство. Ну разве что одного ребенка - потешить еще не совсем угасший родительский инстинкт. А вообще, с рыночной точки зрения, дети просто невыгодны. Дети - это сплошное разорение и никаких при-бытков. Это кандалы для “всесторонне развитой личности”, которая жаждет развлечений. Это бе-зумные расходы и полная утрата досуга. Это прямое снижение уровня жизни. По законам свобод-ного рынка воспроизводство человека оказывается нерентабельным.
Более того, если опуститься до психологии liberalis liberalissimus, дети - это прямые конкуренты родителей на рынке пространства и ресурсов в собственной квартире. Жена с мужем жаждут уединиться для занятий любовью, а тут раздается истошный вопль из колыбели. Жена хочет купить новую шубку, а тут выясняется, что противное чадо переросло прошлогоднюю одежку, и деньги надо потратить именно на него. Ну мыслимое ли дело,- идти на такие жертвы?!
В результате идеалом семьи в демократическом обществе (независимо от уровня жизни) становится семья однодетная или мать-одиночка, защищаемая демократическими “законами” хотя в перспективе таким идеалом может стать полное отсутствие семьи.) А однодетная семья означа-ет, что каждое следующее поколение, как минимум, в два раза малочисленнее предыдущего. Несложно посчитать, сколько останется немцев, белых американцев, русских или японцев через сто лет, когда сменятся три-четыре поколения. А через двести лет об их (о нашем тоже!) сущест-вовании будут напоминать лишь технологические и архитектурные памятники, как степные курганы напоминают сегодня о древних скифах, а заросшие лианами юкатанские пирамиды - о древних майя.
Высокая рождаемость сохраняется у народов, сохранивших религиозное чувство (не толь-ко у православных, но у мусульман). И опять-таки, независимо от уровня жизни. В Латинской Аме-рике, этом единственном не сдавшемся фрагменте бывшего христианского мира, преобладают многодетные семьи. Это характерно и для зажиточных стран (Чили, Аргентина, Уругвай), и для средних, вроде России, (Бразилия, Мексика), и для бедных (Боливия, Перу). В коллективном соз-нании этих народов продолжают доминировать христианские нормы поведения. Не случайно ар-хитектурным символом Бразилии стала статуя Христа, раскинувшего руки над Рио-де-Жанейро, в то время как символом демократических Соединенных Штатов - статуя свободы, сжимающая горящий факел.
В Латинской Америке даже те правительства, которые проводят политику ограничения ро-ждаемости и пропагандируют малодетную семью, не смеют легализовать аборты. Даже мексикан-ские власти, испытывающие непрерывное идеологическое давление и прямой финансовый шан-таж со стороны Международной Ассоциации Планирования Семьи, не преступают христианских заповедей “не убий!”. (Кстати, стоит сравнить ежегодное уничтожение десятков миллионов безвинных младенцев в демократических странах с убийством девятисот тысяч политза-ключенных за все времена сталинизма. И после этого кто-то смеет утверждать, что демократия - самый гуманный и бескровный способ бытия???!!!)
В Латинской Америке, уважая чувства верующих, составляющих большинство общества, также не разрешают трансляцию оскорбительных фильмов типа “Последнее искушение Христа”. Все это говорит о совершенно ином мировоззренческом состоянии тамошнего общества, отвер-гающего фундаментальные демократические ценности. Люди Латинской Америки живут не “по собственному хотенью”, а по христианской традиции.
Понимая, что всю глубину вселенной и мироздания нельзя охватить отдельным человече-ским умом, религиозный человек принимает на веру тайну мироздания, переданную Богом через духовный опыт миллиардов людей. К числу таких тайн, не укладывающихся в логику отдельной человеческой особи, относится тайна продолжения рода. Продолжать свой род, сохранить семью (детям нужны отец и мать), идти на страдания, материальные неудобства и стеснение свободы надо вопреки личным желаниям и интересам (по заповедям Божьим). Это величайшее ущемление “прав человека” во имя жизни самого человека на земле.
В религиозных традициях, что отличает их от демократического мировоззрения, человек ценится дороже вещи. Роковой вопрос - заводить детей или покупать вещи - ве-рующий решает в пользу детей, представитель демократического общества - в пользу ве-щей.
Большинство религий учит: если есть возможность дать место под солнцем еще одной жи-вой душе,- сделай это! Радость жизни, радость бытия, радость познания мира, радость человече-ского общения бесконечно выше потребительского удовольствия. Лучше дать многим жить, пусть даже в бедности, чем ограничить их право на жизнь ради сытого существования немногих. Физи-ческие мытарства на земле лишь укрепляют душу, а убитые во чреве или незачатые вовсе (хотя бы из материальных соображений, от страха перед суровой бедностью) навсегда теряют шанс об-рести спасение.
Этот высокий пафос религиозного сознания вознаграждается и земными почестями. Наро-ды, принявшие такую мораль, неистребимы в истории. Вот почему мексиканцы займут место аме-риканцев. В Техасе, Аризоне и Нью-Мексико выходцы из Мексики уже составляют почти половину населения. Так Бог без боя возвращает мексиканскому народу земли, некогда вырванные у него хищными и коварными янки. Пойдя по пути демократии, янки обеспечили себе тактический выиг-рыш, став самой богатой нацией на земле. Но дни этой нации уже сочтены. Негодная смоковница, не дающая плода доброго, да будет вырвана с корнем.
Однако речь сегодня идет не о янки, а о нас, русских. Соблазнившись благами западной демократии, мы устремились в погоню за миражами. Мы взялись подражать умирающим народам, мы выбрали за идеал общество смерти. Демократия - общество смерти, и если мы не откажемся от этого мировоззрения в ближайшие полвека, то исчезнем с лица земли еще быстрее европейцев и американцев (у них материальный запас прочности больше).
Но преодолеть демократию невозможно руганью в адрес Гайдара и Чубайса. Преодолеть демократию нужно каждому в своем сердце, вернувшись к христианским заповедям наших пред-ков.
Вернуться в лоно Православия - не через показное внешнее воцерковление, а через сле-дование вековой русской традиции, через сердечную верность Христову Завету - иного пути спа-сения нет.